Роман

Стоя на краю обрыва, ты боишься смотреть вниз, и страшишься оборачиваться назад. Жизнь, разделенная на «до» и «после» парит над головой, скрываясь в бледной дымке облаков. Для тебя нет будущего, и нет прошлого, все утонуло во времени, как за-катное солнце в море. Оно бушует под ногами, черные и неприветливые воды не примут тебя, но разорвут на мелкие кусочки сомнений. Ветер подталкивает в спину, и в ту се-кунду, когда ты готов сделать шаг, из морских волн вырываются золотые нити, пере-плетаются с нежно-голубой тканью неба.
Наступает Рассвет.

«…Г
олубые ели, слегка присыпанные снегом, являли собой созданные природой памятники одиночеству. Их было много, но тем не менее…»
Диана Мерцалова хлопнула себя ладонью по лбу и в сотый раз уже перечеркнула только что написанные строки. Затем отодвинула подальше от себя тетрадь, бросила ручку на стол и уставилась в окно, за которым проносились те самые голубые ели.
Ну, являли они собой памятники одиночеству, ну и что? По возвращении в Москву она зайдет в кабинет главного редактора и оставит у него свои записи, а через неделю заберет об-ратно - уже без описаний нудных соседей по купе, искрящегося в лунном свете снега и поли-тической обстановки в Англии. И, конечно же, без голубых елей. Останется только «самый сок», сенсация, трагедия, очевидное-невероятное…
- Все правильно, - буркнула Диана, отводя взгляд от окна. – Народу интересны кровь и убийства, многочисленные призраки в замках, старинные проклятья и целебная вода в реках, которая лечит от импотенции и в которой в прошлом веке видели плезиозавра. Какая разни-ца, что мы проезжаем по целому лесу вымирающих деревьев?
- Дались тебе эти елки! – немедленно отреагировал с верхней полки Вадим. – Не думаю, что если бы Маркову нужен был репортаж про леса Великобритании, он отправил бы сюда именно тебя.
Он свесил ноги вниз и через пару мгновений оказался на полке рядом с Дианой. Та глубо-ко вздохнула и, откинувшись на спину, сумрачно покачала головой.
- Дело же не в лесах, а в атмосфере. Сравни, если я напишу: «Шагая по лесу, он наткнулся на труп», или «Шагая по темному мрачному лесу, где за каждым поворотом таилась…»
- …вымирающая голубая елка? – закончил за нее Вадим и хохотнул, глядя, как нахмури-лась коллега. – Ди, если хочешь писать то, что пожелается, иди тогда в писатели. Сейчас вез-де свобода слова, кроме нашей «Правдивой Печати»… Тебе чаю принести?
Диана отрицательно покачала головой. Вадим поднялся и, насвистывая, вышел за дверь. Девушка проводила его глазами и, снова приняв сидячее положение, в очередной раз взялась за ручку. Пустые клетки тетради глядели на нее, словно поддразнивая. Диана почесала в за-тылке, растрепав при этом короткие темные волосы. Зажала ручку зубами и пробормотала:
- Голубые ели… голубые ели…
- Не лопнут твои голубые? – полюбопытствовал Вадим, вваливаясь в купе с большой бе-лой чашкой, в которой дымился ароматный чай. – Все едят и едят. Чего с нами не поделятся?
Диана фыркнула, но промолчала. Вадим Шестаков был хорошим человеком, добрым дру-гом и незаменимым коллегой, если можно так выразиться. Но он был наглым, не в меру ци-ничным, и статьи всегда писал короткие и очень емкие по смыслу: «Вчера в центре города был обнаружен окровавленный труп. Убийство было совершено жестокое. Доказательств нет, почерк похож на все предыдущие убийства в этом районе. Ведется следствие». И при этом у Вадима была собственная еженедельная колонка! По совместительству Шестаков был редак-ционным фотографом, и это была единственная причина, по которой их с Дианой Мерцало-вой отправили в командировку в Англию вдвоем.
Конечно, у Дианы была собственная еженедельная страница, и во время поездки она все время отсылала в редакцию свои наброски. Марков хвалил ее, уверял, что каждый написан-ный ею абзац попадает в газету, правда, не уточнял, в каком именно виде. Не сказать, чтобы это сильно беспокоило Мерцалову, зарплату ей начисляли исправно. Но вот если в газету не попадет ее Главная Статья, причем целиком, вместе с елями, она сочтет это за оскорбление своей профессиональной деятельности.
Проще говоря, уволится.
- Ну чего ты хмуришься постоянно! – словно откуда-то издалека возмутился Шестаков. – Осталось последнее редакционное задание, мы его выполним, отпишемся и поедем, наконец, на нашу холодную родину.
- Ах, оставь меня в муках творчества! – отмахнулась Диана. – Ты знаешь, какая я в гневе.
- Тебе надо расслабиться, - наставительно заметил Вадим.
Он сжал чашку в ладонях и принялся дуть на чай. При этом на его лице появилось крайне озабоченное выражение, что вызвало у Мерцаловой мимолетную улыбку. Повертев ручку в пальцах, девушка склонилась над тетрадью.
«Вадим Шестаков, которого вы все прекрасно знаете, ни на секунду не расставался с чаш-кой своего любимого чая. Периодически он (Вадим, разумеется, а ней чай) делился со мной советами жизнебытия, которые, впрочем, шли вразрез с моими моральными устоями. Поэто-му Вадим всю дорогу болтал, прихлебывая из кружки, а я смотрела в окно, любуясь…»
- Боже, Боже, Мерцалова! – Вадим, все время смотревший через плечо Диане, прищелкнул языком. – После такой проникновенной речи снова скатится к голубым… воистину, у тебя творческий кризис. Быть может, с тобой и правда поделиться прогрессивными идеями? Я мо-гу уступить парочку выражений из своих трудов…
- Шестаков! – Диана хлопнула ладонью по столу. – Ты мне гораздо больше поможешь, если заткнешься, честное слово!
Вадим свел брови на переносице и поставил пустую кружку на стол.
- Какая экспрессия, Ди, сколько новаторства! Как ты смотришь на то, чтобы сменить ква-лификацию и пойти в актрисы? В театре тебя примут с распростертыми объятиями, и даже без голубых елок, это я тебе обещаю…
Сказав так, Шестаков соскочил с полки и поспешил ретироваться в коридор. Собственно, Диана и сама не была уверена, что останься он еще на минуту, она не придушила бы его.
Мерцалова вернулась к своим записям. Снова все перечитала, но зачеркивать не стала. Только подписала в конце: «Леди Ди», поставила жирную точку и с силой захлопнула тет-радь. Леди Ди – это был ее литературный псевдоним, она всегда подписывала им свои статьи и заметки. Раньше Диана в самом деле думала, что это имя приносит ей удачу, но в последнее время стала все чаще задумываться – как имя трагически погибшего человека может принести в чем-то счастье?
Над лесом сгущались сумерки. В очередной раз глянув в окно, Диана заметила, что поезд замедляет свой ход. Очевидно, впереди поджидал небольшой полустанок. Под потолком за-жглись лампочки, и Мерцаловой пришлось придвинуться поближе к стеклу, чтобы не видеть своего отражения. Журналистка обрадовалась предстоящей остановке, потому что ей страсть как не терпелось запечатлеть на пленку хотя бы одну из голубых елей.

Глава 2
Плохой знак

З
амок пугал многих жителей поместья, что уж говорить о редких посетителях, которые никогда не задерживались в Голубом Золоте дольше чем на три дня. Мрачные коридоры, завешенные темно-красными коврами и драпировками, свечи вдоль стен, зажженные по прихоти пожилой леди Элизабет, портреты предыдущих владельцев замка, с неодобрением глядящие на нарушителей спокойствия – все это действовало весьма угнетающе. Даже живые цветы, расставленные вдоль коридоров заботливым дворецким, не могли спасти положения. И только постоянные жители не видели в таящейся за каждым углом темноте ничего ужасного, также как и в регулярно скрипящих ступенях, которые отчего-то никак не желали чиниться.
Питер Блюберри себя к постоянным обитателям Голубого Золота не относил, несмотря на то, что прослужил на кухне у Шейтнеллов уже добрых девять лет. Будучи поваром, он ни-когда не уходил никуда, дальше столовой и спальных помещений для обслуживающего пер-сонала. Однако в последнее время численность людей в замке резко сократилась, что объяс-нялось из ряда вон выходящим поведением сэра Роналда Шейтнелла, законного супруга лети Элизабет Шейтнелл. Официанты и уборщицы увольнялись один за другим, а их места оста-вались свободными, поэтому вся работа упала на плечи бессменного дворецкого, пожилого садовника и несчастного повара, который попросту не знал, где еще найти работу. К тому же, семьи у Питера не было, да и платили деньги ему исправно, поэтому он не считал «странное» поведение сэра Шейтнелла достойной причиной для увольнения. Тем более что никакого дискомфорта от отсутствия прочих слуг повар не испытывал, напротив, на кухне стало на-много тише и спокойнее. Единственное, что его беспокоило, так это необходимость само-стоятельно относить еду в кабинет владельца замка.
Питера пугали длинные лестницы, устланные коврами, и пляшущие тени от свечей, и гробовая тишина, царившая на верхних этажах Голубого Золота. Замок хранил обет молча-ния, данный еще в незапамятные времена, хранил его ревностно и степенно, как и полагается истинному английскому джентльмену.
- Ну что ты копаешься? – дверь отворилась, и в кухню шагнул дворецкий Альфред. – Ужин должен был быть на столе сэра Шейтнелла еще семь минут назад!
- Как ты педантичен, - фыркнул Питер, поставив на поднос последнюю чашку. – Поче-му бы ему самому не спуститься и не отужинать вместе с семьей? Неужели он не замечает, как страдает леди Элизабет?
Альфред махнул рукой и пронес свое грузное тело, с трудом упакованное в серый кос-тюм, к противоположному концу кухни, где принялся сметать несуществующую пыль с ко-модов.
- Прости, Господи, но мне кажется, что сэру Шейтнеллу сейчас на все наплевать. Сидит себе в кабинете и все записывает что-то… раньше он не был таким. Это беспокоит меня, Пи-тер.
Повар пожал плечами, подхватил поднос и вышел в столовую, в которой не было ника-кой мебели, кроме низких тумб вдоль стен да огромного стола красного дерева. На нем уже были расставлены приборы и вазы с мелкими цветочками – между ними. Работа Альфреда, не иначе.
Альфред вечно беспокоится о том, о чем не нужно волноваться. Если лорду Роналду на закате лет захотелось одиночества, разве он не имеет права его получить? Хотя с одной сто-роны, дворецкий прав. Отшельничество отшельничеством, но ужинать в собственном каби-нете, отдельно от семьи – это уже перебор. Сэр Шейтнелл на протяжении всей своей жизни был крайне жизнерадостным человеком, любил хорошую шутку и был не дурак выпить. Но с наступлением этой осени глаза его потухли, а волосы поседели пуще прежнего, на лбу и под глазами пролегли морщины. За каких-то два месяца лорд Роналд состарился больше, чем за последние пять лет. Вслед за ним и леди Элизабет сдала позиции, и если раньше она выгля-дела истинной женой лорда, величественной и знатной, то с тех пор, как ее муж заперся у се-бя в кабинете, она стала больше походить на уставшую от жизни бабушку. Они вместе со своей рано овдовевшей и не нажившей детей сестрой Викторией коротали дни вместе, разго-варивая «женские разговоры», как вежливо выражался Альфред.
Ступенька скрипнула под ногой Питера и осталась позади. Стараясь насвистывать как можно более беспечную мелодию, повар опасливо покосился на портрет пожилой женщины слева. Седые волосы, собранные в пучок, открывали лицо с резкими чертами и плотно сомк-нутыми узкими губами. Глубокие черные глаза в упор глядели на повара, как ему казалось, осуждающе. Питер быстро отвел взгляд и устремился в конец коридора, где находилась дверь в кабинет сэра Шейтнелла. Осторожно постучавшись, он вошел.
Роналд Шейтнелл, как всегда, сидел спиной ко входу, откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу.
- Добрый вечер, - Питер остановился в дверях. – Я принес вам ужин.
- Благодарю. – Сэр Роналд никого и никогда не называл по имени, даже свою жену он величал «миссис Шейтнелл». – Поставьте на стол справа от меня.
Все как обычно. Ничего нового. Уже на протяжении двух месяцев Питер слышал одни и те же слова. Уже на протяжении двух месяцев он молча ставил поднос на стол, кланялся спи-не сэра Шейтнелла и выходил за дверь, плотно прикрывая ее за собой. Путь обратно на кух-ню для Питера всегда был сложнее, потому что ноги так и тянуло побежать, но из уважения к молчаливому и неприступному замку приходилось идти строевым шагом. Люди на портретах провожали его глазами и снова скрывались за тенями. Многие из этих портретов висели здесь не первое столетие, краска на них местами облупилась и потрескалась, и Питер много раз слышал от Альфреда, как бережно тому приходится смахивать с них пыль.
Кухня и столовая были пусты. Очевидно, дворецкий уже закончил свою работу там и направился в господские спальни. Время ужина вот-вот должно было подойти, и Питер при-нялся расставлять на столе приготовленные блюда. Его несколько нервировало количество тарелок и количество блюд, каждый раз стол накрывался будто на небольшую армию, в то время как к ужину спускались только леди Элизабет и леди Виктория. Склады и холодильни-ки замка, вероятно, по старой привычке наполнялись до отказа, и в результате многие про-дукты приходилось выбрасывать, поскольку потреблялась лишь малая их часть. Альфреда, так же, как и Питера, это тоже выводило из себя.
- Можно было уже всех голодающих детей в Африке накормить до отвала, - бормотал обычно дворецкий, если ему доводилось помогать повару накрывать на стол.
Впрочем, Альфред редко осуждал господ. Он был потомственным дворецким, если можно так выразиться, и уважение и любовь к Голубому Золоту была у него в крови. Еще прадед Альфреда начал службу здесь, и таким образом ему удалось прокормить семью, хотя Англия в те годы переживала не лучшие времена. Дед и отец – каждый из них также всю жизнь проработал в замке. Альфред решил не отставать от предков, правда, на нем линия дворецких должна прерваться, поскольку оба его сына уехали учиться во Францию, да так там и остались.

(P.S. - Пушкин стихи писал . Не сочти за оскорбление)